Гурджиев . ру

В июне 1948 года все, кто находился во время войны в Америке, вернулись во Францию – и  к Гурджиеву.

Париж изменился... он стал еще прекрасней. На улицах стало меньше людей – "этот воздух, этот камень, эта земля, эта вода"... все стало заметнее, пронзительнее. А в знакомой маленькой квартирке на рю Колонель Ренар все было по-прежнему – детали разрушения лишь подчеркивали ее неизменяемость: цвета поблекли, мебель стала еще обшарпанней, в гостиной обветшалый ковер с большими заплатками. Спустя девять лет за столь памятным столом сидели уже другие люди, но искали они то же, что и мы. На стенах висели новые картины, впрочем, по качеству ничуть не отличавшиеся от прежних – "что угодно, только не искусство", как выразилась давным-давно Джейн. Все было, как прежде, включая присутствие новичка, впервые встретившегося с Гурджиевым. И мы снова были вместе – все, кроме Жоржетты¹. А новичком была Дороти Карузо.

Последние годы с Гурджиевым я поражалась тому, что все мои старые проблемы и бунтарство вновь пышно расцвели. Я была настолько измучена своей неудовлетворенностью и самобичеванием, что боялась никогда не найти их причину; а даже найдя, не сумею с ней справиться. Мои ночи были наполнены этими страхами, и я часто просыпалась с ощущением, что за мной кто-то гонится.

Мне не давала покоя фраза: "Счастлив тот, у кого есть душа, счастлив тот, у кого ее нет. Но горе тому, кто не исполнил свои замыслы".

Гурджиев скончался 29 октября 1949 года в Американском госпитале в Париже.

Он намеревался 20 октября отплыть в Нью-Йорк и провести там Рождество, и мы должны были плыть с ним на этом же корабле; но он занемог и был вынужден отложить поездку. Нам посоветовали не переносить дату отправления, а отправиться вперед и встретить его в Нью-Йорке.

Я впервые встретился и разговаривал с Георгием Гурджиевым в июне 1924 года в субботний день в Замке Приэре в Фонтебло во Франции. Хотя причины моего появления там были мне не очень ясны - мне было в то время одиннадцать лет, - я, тем не менее, отчетливо и ясно помню ту встречу.

Каким было "Приэре", которое мы называли чаще именно так, или "Институт для Гармоничного Развития Человека"? В возрасте одиннадцати лет я понимал это просто как некоторую особую школу, управляемую, как я сказал, человеком, который считался многим людьми фантастическим, новым пророком, великим философом.

В середине лета 1924 года моя жизнь была сосредоточена на траве. К тому времени я мог скосить мои четыре газона целиком за четыре дня. Я делал и другие вещи: стал "мальчиком при кухне", "сторожем", у нескольких ворот дома, который мы называли "швейцарской" - но все это не было важным, я плохо помню что-нибудь другое, кроме звука косящей машины.

Моя новая работа в качестве "носителя кресла" или, как я думал о ней тогда, "стража" занимала большую часть моего времени. Я был освобожден от всех других обязанностей, за исключением нескончаемых газонов. Я должен был продолжать косить, но я должен был делать это большей частью до того, как мистер Гурджиев появлялся утром или после того, как он возвращался в свою комнату после полудня.

Мы покинули Приэре в октябре 1924 года, чтобы вернуться в Нью-Йорк к зиме. В то время я расстался с "необыкновенно родной группой". Мой брат Том и я прожили в странном, блуждающем мире несколько лет. Моя мать, Луиза, развелась с моим отцом, когда мне было восемнадцать месяцев; несколько лет у меня был отчим, но в 1923 году моя мать лежала в больнице около года, и Джейн Хип и Маргарет Андерсон (Маргарет была сестрой матери), соредакторы известной, если не знаменитой, "Литтл Ревью", взяли нас обоих на попечение.

Второе лето, лето 1925 года, было возвращением домой. Я нашел, как и мечтал, что ничего существенно не изменилось. Там были некоторые люди, отсутствовавшие предыдущим летом, и некоторые новые люди, но приезд и отъезд каждого не имел большого значения. За исключением покоса газонов, которые стали задачей другого человека, я вернулся к обычной упорядоченной домашней работе, наряду со всеми.

В середине лета Гурджиев спросил меня однажды утром, несколько резко, хочу ли я еще учиться. Он напомнил мне, скорее сардонически, о моем желании изучить "все" и спросил меня, не изменил ли я свое намерение. Я ответил, что нет.

Когда я пришел на урок следующим утром, Гурджиев выглядел очень утомленным. Он сказал, что очень тяжело работал - большую часть ночи, - что писание является очень сложным делом. Он был еще в кровати и оставался там весь урок. Он начал рассказывать мне об упражнении, которое всем нам дали, и на которое я ссылался выше, как на "самонаблюдение".

Как будто само собой, директорство мисс Мерстон стало автоматически, таким, что мы сумели жить без дальнейших трудностей. Надо было также делать много работы, обычной работы по поддержанию функционирования школы; каждый очень заботился о правилах и предписаниях и о выполнении работы. К тому же, нас было много, и физическая организация была слишком большой для мисс Мерстон (которая не отказалась от своего никогда не кончавшегося садоводства), чтобы она могла наблюдать за каждым из нас постоянно и индивидуально.

К концу лета я узнал, что м-р Гурджиев планирует поехать в Америку с длительным визитом - вероятно, на всю зиму 1925-26 годов. Вопрос о том, что будет с Томом и со мной, автоматически возник в моем уме, но все быстро решилось: к моему великому облегчению Джейн сказала нам, что решила поехать обратно в Нью-Йорк, но Том и я останемся на эту зиму в Приэре.

Без Гурджиева Приэре стал трудным местом, но это случилось не только из-за его отсутствия. Сама зима изменила ритм распорядка. Все мы впали в то, что казалось, по сравнению с деятельным летом, своеобразной зимней спячкой.

В дополнение к группе детей, родственников м-ра Гурджиева, и нескольких взрослых американцев, единственными людьми, которые не уехали в Америку с м-ром Гурджиевым, были старые люди - большей частью русские, - которые, казалось бы, не подходили под категорию студентов.

Гурджиев вернулся из Америки в середине недели, а в субботу вечером состоялось первое общее "собрание" всех в Приэре в доме изучения. Дом изучения - это отдельное здание, первоначально это был ангар. С одной стороны в нем была возвышенная, покрытая линолеумом сцена.

Причин поездки Гурджиева в Соединенные Штаты, по его словам, было несколько - одной из наиболее важных было получить достаточно денег для поддержания работы Института в Приэре.